Массовые представления о врагах России в октябре 2025 года
Доля граждан, убежденных в наличии у современной России внешних врагов, осенью 2025 года достигла исторического максимума за весь период наблюдений с середины 1990-х. О существовании врагов заявили 92% опрошенных — на 26 п.п. больше, чем в 2017 году. Подобные пики ранее фиксировались в периоды обострения отношений с Западом, прежде всего в 2014 году (84%), и нынешняя ситуация вновь демонстрирует усиление конфронтационного восприятия международной повестки.
Перечень стран и акторов, которых россияне чаще всего относят к враждебным, возглавляют США (39%), страны Европейского союза (29%), Украина (27%) и Великобритания (23%). Существенно чаще упоминались Польша (19%) и Германия (15%), реже — НАТО (9%) и Франция (9%). Единичные ответы касались Балтийских государств и неопределенного «Запада» (по 2%). Столько же — около 2% — назвали врагом собственные власти и правительство. С конца 2018 года доля упоминаний европейских стран в качестве противников растет, тогда как США называют заметно реже: снижение упоминаний Америки составило 29 процентных пунктов.
Структура ответов ощутимо варьирует по возрасту, типу потребления информации и отношению к политическому курсу. Наиболее склонны видеть вокруг страны врагов респонденты 55+ (94%), жители столицы (96%), те, кто полагает, что в России «дела идут в правильном направлении» (93%), а также одобряющие деятельность президента (93%). В свою очередь, чаще других отвергают идею наличия врагов граждане 25–39 лет (9%), жители городов с населением 100–500 тысяч (9%), респонденты, считающие, что страна движется по неверному пути (10%), и те, кто не одобряет деятельность президента (14%).
Возрастные различия отражаются и в «географии» угроз. Старшие респонденты и активные телезрители чаще называют США и европейские страны. Молодежь до 25 лет, а также аудитория, доверяющая телеграм-каналам и социальным сетям, чаще выделяет Украину. Это указывает на разную архитектуру медиапотребления и различие в репертуаре тематик, формирующих повестку: для старшего поколения важнее традиционные сюжеты «восток–запад», для молодых — конфликт на постсоветском пространстве.
Исторический контекст помогает понять динамику: волны «осознания врагов» во многом связаны с внешнеполитическими кризисами, санкциями, военными конфликтами и информационными кампаниями. В 2014 году рост показателя сопровождался резким ухудшением отношений с Западом; к 2017 году накал снизился, но новый подъем к 2025 году предполагает закрепление образа противостояния как доминирующего стандарта объяснения внешней политики.
Важно отметить, что изменения неравномерны: США по-прежнему остаются главным символическим оппонентом, но кумулятивный «портрет врага» смещается в сторону «коллективной Европы». Это может объясняться расширением санкционной повестки со стороны ЕС, активной поддержкой Украины, а также постоянным присутствием европейских сюжетов в новостях, что повышает их «видимость» в массовом сознании. Параллельно снижение доли упоминаний США может отражать относительную «нормализацию» образа американской угрозы — она сохраняется, но перестает быть единственным фокусом.
Социально-психологические факторы также значимы. Высокая доля одобряющих курс властей среди тех, кто видит врагов, демонстрирует известный эффект «осажденной крепости»: внешняя угроза воспринимается как объяснение внутренних трудностей и одновременно как повод для консолидации. В группах, критически оценивающих и политический курс, и экономическую динамику, чаще наблюдается скепсис к нарративу о повсеместных врагах — хотя и там он остается доминирующим.
Региональные и поселенческие различия указывают на роль локального информационного и социального окружения. Москвичи чаще других уверены в наличии врагов, что может быть связано с более высокой вовлеченностью в политическую повестку и большей насыщенностью медиасреды. В средних городах доля скептиков несколько выше, возможно из-за иной структуры проблем повседневной жизни, где внешнеполитические сюжеты занимают не столь доминирующее место.
Методика исследования обеспечивает репрезентативность результатов: опрос проведен в период с 28 октября по 6 ноября 2025 года по всероссийской выборке 1606 совершеннолетних жителей (город и село) в 137 населенных пунктах, 50 регионах. Интервью — очные, на дому у респондентов. Результаты взвешены по полу, возрасту, уровню образования и типу населенного пункта в каждом федеральном округе в соответствии с статистическими параметрами. При объеме выборки около 1600 человек предельная ошибка при вероятности 0,95 составляет примерно 3,4% для долей около 50%, 2,9% — для 25%/75%, 2,0% — для 10%/90% и 1,5% — для 5%/95%. Это означает, что незначительные колебания показателей в пределах нескольких пунктов статистически несущественны, тогда как выявленные сдвиги на десятки пунктов отражают реальные изменения.
Что стоит за восприятием конкретных «врагов»? США остаются «якорной» фигурой в силу исторической конкуренции сверхдержав и долговременного противостояния в безопасности и экономике. ЕС в массовом сознании часто выступает не как конгломерат отдельных стран, а как «единый блок», вовлеченный в санкционную политику и военную поддержку соседей России. Украина в повестке последних лет — символ локального конфликта и спорной территории идентичности. Великобритания традиционно предстает как активный политический критик Москвы, что усиливает ее «видимость» среди противников.
Отдельного внимания заслуживает низкая доля тех, кто называет врагом внутренние институты — порядка 2%. Несмотря на наличие социально-экономических проблем, внешняя рамка объяснения остается доминирующей. Это важный маркер общественного консенсуса: в условиях напряженных внешних отношений население скорее склонно искать источники угрозы вовне, чем внутри.
Какие последствия несет столь высокий уровень восприятия внешней враждебности? Во-первых, усиливается запрос на «жесткую» внешнюю политику и приоритет безопасности над экономической открытостью. Во-вторых, возрастают барьеры для межгосударственного диалога: когда большинство видит вокруг противников, пространство для компромиссов сужается. В-третьих, внутри страны повышается толерантность к ограничениям и мобилизационным практикам, поскольку они легко оправдываются необходимостью противостояния.
При этом важно учитывать ограничения данных. Опрос фиксирует самооценки и актуальные образы, зависящие от новостной повестки, эмоционального фона и формулировок. Значимую роль играет медиасреда: акценты телевидения, на которые ориентируются старшие поколения, и контент социальных платформ, заметный молодежи, формируют различные «карты угроз». Поэтому корректнее говорить не о «реальном» перечне врагов, а о структуре массовых представлений, которые, в свою очередь, влияют на политическое поведение и общественные ожидания.
Как могут меняться эти настроения? Исторически смягчение санкций, снижение интенсивности международных кризисов и появление позитивных кооперационных сюжетов (экономические проекты, гуманитарное сотрудничество, культурные обмены) ведут к сокращению доли упоминаний о врагах. В то же время новые эпизоды эскалации или информационные кампании способны быстро вернуть показатели к высоким значениям. Таким образом, динамика зависит от сочетания внешнеполитических событий и внутренней медиаповестки.
Важный вопрос — как такие установки отражаются на молодом поколении. Для аудитории до 25 лет, более погруженной в цифровую среду, картина мира не столь биполярна: на первый план выходит конкретный региональный конфликт, а не глобальная конкуренция блоков. Если эта тенденция сохранится, в среднесрочной перспективе возможно перераспределение «внимания к врагам» от сверхдержав к ближайшим соседям и региональным актерам. Однако институциональная сила телевизионной повестки и образовательных нарративов может поддерживать традиционный образ противостояния с США и Европой.
Что может снизить уровень конфликтного восприятия? Практики «малых шагов» — от гуманитарных контактов и академического сотрудничества до локальных экономических проектов — часто демонстрируют больший эффект для общественного мнения, чем декларативная дипломатия. Важен и рост медиаграмотности: способность аудитории распознавать эмоциональную риторику и отделять факты от интерпретаций снижает восприимчивость к мобилизационным образам. Не менее значима прозрачная коммуникация о целях и последствиях внешней политики: персонализированное объяснение рисков и выгод уменьшает неопределенность и драматизацию.
Для исследователей и практиков коммуникаций результирующие данные дают несколько ориентиров:
- аудитория 55+ и телезрители — ядро восприятия «коллективного врага»; для них эффективны рациональные объяснения последствий санкций и каналы с доверенными ведущими;
- молодежь и пользователи соцсетей реагируют на конкретику и визуальные доказательства; важно контекстуализировать региональные конфликты и показывать альтернативы эскалации;
- в регионах с более высоким скепсисом (города 100–500 тыс.) важна связь внешней повестки с локальной экономикой и качеством жизни.
Наконец, необходимо подчеркивать, что подобные опросы фиксируют моментальный срез. Они не предсказывают автоматически будущие решения государства, но задают фон, на котором эти решения будут восприняты. Сегодня этот фон остается жестким: почти каждое упоминание внешней политики прочитывается через призму угроз и противников. Если международная среда не предложит альтернативных сюжетов, инерция высоких показателей сохранится и в ближайшей перспективе.
