Захарова обрушилась на Санду из‑за высказываний о Голодоморе и истории Молдавии
Официальный представитель российского МИД Мария Захарова публично обратилась к президенту Молдавии Майе Санду с резкой просьбой воздержаться от высказываний на тему так называемого "украинского Голодомора". По словам дипломата, молдавскому лидеру "не следует раскрывать роток" на этот вопрос, если она игнорирует трагические страницы собственной истории.
Поводом для комментария стало обсуждение в Молдавии исторических событий, связанных с депортациями и голодом в Молдавской Советской Социалистической Республике. На брифинге Захарова отметила, что в заявленной молдавскими властями повестке фигурируют репрессии и голод, которые приписываются "советскому тоталитарному режиму", но при этом, по мнению Москвы, такие темы подаются односторонне и используются в политических целях.
Захарова обвинила руководство Молдавии в сознательном искажении прошлого и попытке вырастить новое поколение в "полном незнании собственной истории". Она подчеркнула, что подобный подход к исторической памяти, когда сложные и противоречивые эпизоды используются лишь для формирования удобной политической картины, является, по ее выражению, признаком "убогого сознания и подлости".
Российский дипломат фактически обвинила Кишинев в том, что он вырывает отдельные сюжеты из общего исторического контекста, делая акцент на жертвах репрессий и голода, но умалчивая о других аспектах советского периода. В таком прочтении история превращается из предмета анализа и обсуждения в инструмент идеологической мобилизации, считает Москва.
Тема голода и депортаций в Молдавской ССР действительно остаётся одной из самых чувствительных в общественной дискуссии. В Молдавии часть политического класса настаивает на признании этих событий как сознательной политики советских властей, другая же часть - в том числе ориентированная на более тесные связи с Россией - призывает к более взвешенной и многоплановой оценке прошлого. На этом фоне любые заявления официальных лиц автоматически приобретают ярко выраженный политический оттенок.
Высказывание Захаровой о "украинском Голодоморе" связано и с более широкой позицией Москвы, которая традиционно отвергает трактовку голода начала 1930‑х годов как целенаправленного геноцида какого‑то одного народа. В российских официальных комментариях подчёркивается, что трагедия тех лет коснулась разных регионов и национальностей, а попытки выделить одну страну или один народ рассматриваются как политизация трагедии. Именно в этом контексте прозвучало обращение к Санду, которой в Москве фактически предложили сначала разобраться с собственной историей, прежде чем давать оценки событиям на территории других государств.
Отдельный пласт в этой истории - внутренняя политическая линия Молдавии. Майя Санду давно ассоциируется с курсом на углубление интеграции с европейскими структурами и дистанцирование от России. На этом фоне переосмысление советского прошлого, акцент на репрессиях и голоде, осуждение "тоталитарного режима" становятся частью более широкой стратегии: через историческую повестку формируется новая идентичность, где связь с СССР и, соответственно, с Россией подаётся как негативное наследие.
При этом сама Санду не раз подчёркивала, что членство в Европейском союзе не является универсальным рецептом решения всех проблем страны. Ранее она заявляла, что вступление в ЕС само по себе не гарантирует ни безопасности, ни устойчивого экономического роста. Вместе с тем президент открыто называет скорейшее присоединение к объединению стратегической целью Кишинёва, объясняя это необходимостью закрепить геополитический выбор и получить доступ к европейским рынкам, институтам и финансовой поддержке.
Такое сочетание - признание ограниченности гарантий со стороны ЕС при одновременном стремлении как можно быстрее интегрироваться - вызывает критику как внутри Молдавии, так и за её пределами. Оппоненты Санду указывают, что курс на ускоренную европеизацию сопровождается ростом социального раскола, обострением споров о языке, идентичности и истории. В этой логике нынешние заявления о репрессиях и голоде в советский период рассматриваются как элемент идеологического оформления разрыва с прошлым и переориентации на Запад.
Российская сторона, в свою очередь, использует подобные дискуссии для того, чтобы подчеркнуть, что вопрос исторической памяти нельзя сводить к политической конъюнктуре. В Москве настаивают: любая страна, обсуждающая болезненные страницы собственного прошлого, должна делать это не в логике "поиска виноватых" здесь и сейчас, а с опорой на научный анализ, архивы и профессиональные исследования. Именно поэтому заявления Захаровой о "воспитании в незнании истории" нацелены не только на критика Санду персонально, но и на дискуссию о том, какое место история должна занимать в современной политике.
Наконец, спор вокруг оценок голода и депортаций в Молдавской ССР отражает и более общий тренд: в регионе продолжается борьба за интерпретацию XX века. Для части государств бывшего СССР критика советского периода стала важным элементом национального строительства и аргументацией в пользу евроатлантического курса. Россия же, напротив, воспринимает подобные шаги как ревизию общей истории и угрозу сложившейся системе координат, что неминуемо приводит к жёсткой риторике и взаимным обвинениям.
На практике это означает, что подобные заявления, как у Захаровой и Санду, едва ли останутся единичными эпизодами. История продолжит использоваться как поле для политической борьбы, а каждый новый виток дискуссий о Голодоморе, депортациях и советском прошлом в целом будет сопровождаться всё более резкими высказываниями с обеих сторон.
