Отношение россиян к участникам спецоперации оказывается куда более многослойным, чем простое «поддерживают — не поддерживают». Социологические данные и результаты фокус-групп показывают: в массе своей общество декларирует уважение к вернувшимся с фронта, признает законность их льгот, но одновременно испытывает заметную тревогу перед их возвращением в мирную жизнь. В этом сплетении сочувствия, благодарности, равнодушия и скрытого страха и проявляется реальное, а не декларативное отношение к СВО и ее участникам.
Важно понимать: «участники СВО» — это не единая группа. В нее входят кадровые военные, мобилизованные, добровольцы-контрактники, а также бывшие осужденные, заключившие договор с Минобороны. Однако в массовом сознании закрепился обобщенный образ: доброволец, подписавший контракт. Именно на него чаще всего «надевают» представления о мотивации, уровне доходов, социальной принадлежности и моральной ответственности.
Переход от частичной мобилизации осенью 2022 года к активному набору по контракту уже в начале 2023 года стал для большинства населения психологической развилкой. Объявление мобилизации вызвало резкий всплеск тревоги и пессимизма: многие почувствовали, что война напрямую входит в их жизнь. Но как только стало ясно, что основной упор будет сделан на контрактников и добровольцев, общественные настроения довольно быстро «откатились» к привычной норме. Условная формула «там идут боевые действия, но меня лично это, скорее всего, не коснется» вновь стала основной для миллионов людей.
Такое «отдаление» позволило большинству продолжать жить привычной жизнью — работать, строить планы, обсуждать внутреннюю политику и бытовые проблемы, практически не меняя образ повседневности. При этом размер денежного довольствия участников СВО сыграл не последнюю роль: для значительной части граждан высокие выплаты стали своеобразной моральной разгрузкой. Раз человек получает ощутимые деньги и бонусы, значит, он «осознанно выбрал профессию», а следовательно, и ответственность за риски перекладывается на него самого и его близких.
В фокус-группах подобная логика звучит достаточно откровенно: «Они сами подписали контракт, это их выбор и их работа», «Это хорошо оплачивается, так что они знали, на что идут». Такой взгляд позволяет дистанцироваться от тяжелых тем — гибели, инвалидности, посттравматического синдрома. Забота и переживание как бы делегируются родственникам и друзьям военнослужащего, а не всему обществу в целом.
Особенно ярко эта отстраненность проявляется в крупных городах. Жителям мегаполисов нередко искренне трудно понять, зачем человек рискует жизнью ради возможности заработать несколько миллионов рублей в год: в их картине мира существуют альтернативные способы добиться высоких доходов — карьера в бизнесе, IT, госслужбе, медиасфере. Отсюда скепсис и даже непонимание: «Почему нельзя было найти себе нормальную работу?»
Но подобная оптика почти не учитывает реальность многих малых городов и поселков. Для значительной части российской провинции контрактная служба в зоне СВО стала одним из немногих реальных шансов вырваться из хронической бедности, выплатить кредиты, купить жилье, обеспечить детям образование и хотя бы временно изменить социальный статус семьи. Для этих людей участие в спецоперации — не только идеологический или патриотический выбор, но и прагматический, экономический. Жители провинции и моногородов зачастую гораздо лучше понимают мотивацию контрактников: именно там особенно высока концентрация семей, для которых СВО стала личной реальностью — ранение или гибель близких, длительные командировки, постоянное ожидание новостей.
Социологические опросы демонстрируют: при заметной доле эмоциональной дистанции общее отношение к участникам СВО в России можно назвать умеренно позитивным. Около 80% опрошенных оценивают общественное отношение к ветеранам спецоперации как положительное, причем примерно 60% говорят именно о преобладающем уважении. В массовом языке закрепились формулы «наши мужчины», «наши бойцы», «наши ребята» — они подчеркивают чувство принадлежности и коллективной ответственности, по крайней мере на вербальном уровне.
Лишь примерно 4–5% респондентов уверены, что к участникам СВО в обществе относятся откровенно негативно — с неприятием, неприязнью или страхом. Это меньшинство, однако, чаще представлено людьми с резко критическим отношением к действующей власти и к самой спецоперации. В их среде нередко встречается не только критика политических решений, но и жесткое отношение к тем, кто участвует в боевых действиях.
Поддержка социальных льгот для участников СВО и их семей — еще один важный индикатор общественных настроений. Большинство россиян выступают за то, чтобы вернувшиеся с фронта и их родственники получали ощутимые преференции. Так, примерно 65% положительно относятся к льготам при поступлении детей участников СВО в вузы. Против этого — около четверти опрошенных, среди которых заметную долю составляют оппоненты власти и критики самой спецоперации.
Политическое измерение тоже просматривается достаточно четко. Для многих респондентов участие кандидата в выборах в СВО воспринимается как плюс. Около 40% считают, что военный опыт повышает шансы кандидата быть избранным. Это, прежде всего, пенсионеры, активные телезрители и люди, поддерживающие текущий политический курс. Для 47% избирателей (чаще это молодые и более дистанцированные от политики граждане) участие в СВО не играет принципиальной роли при голосовании. Лишь примерно 5% уверены, что такой опыт скорее снижает электоральные перспективы кандидата.
В целом отношение к участникам спецоперации заметно политизировано. Поддержка или критика власти во многом предопределяет и оценку СВОшников. Те, кто в целом одобряет действия руководства страны, склонны воспринимать участников спецоперации с уважением и сочувствием. В группе же критиков режима заметно выше доля тех, кто относится к участникам боевых действий настороженно, с раздражением или даже ожесточением. Там почти втрое реже звучат слова о «заслугах» и «подвиге», чаще — о моральной ответственности, рисках радикализации и возможных преступлениях после возвращения.
За внешней поддержкой и официальным словарем — «защитники», «герои», «воины» — все чаще проступает менее комфортная тема: страх перед возвращением людей, прошедших войну, в мирную повседневность. Многие респонденты, особенно в крупных городах, признаются, что испытывают тревогу при мысли о том, как бывшие участники СВО будут адаптироваться, чем займутся, смогут ли справиться с психологическими последствиями боевых действий. В массовом сознании к ним нередко приписывается повышенная агрессивность, склонность к насилию, алкоголизму, криминалу — даже если эти представления основаны больше на слухах и единичных историях, чем на статистике.
При этом сами участники СВО и их семьи нередко сталкиваются с двойной реальностью. С одной стороны — официальное признание, медийный образ героя, государственные выплаты и льготы. С другой — не всегда явное, но ощутимое напряжение в быту, на работе, в общении с соседями и коллегами. Работодатели могут опасаться конфликтости или нестабильного эмоционального состояния, соседи — неожиданных вспышек агрессии, учебные заведения — сложностей в поведении детей, растущих в травмированных семьях.
Отдельный пласт — вопрос психологической реабилитации и социальной интеграции. Общество в целом пока не очень хорошо понимает, что такое посттравматическое стрессовое расстройство, чем оно проявляется и как с ним работать. В массовом представлении «мужчина должен держаться» и «если вернулся живой, значит, повезло». Это приводит к тому, что реальные психологические проблемы участников боевых действий оказываются невидимыми, замалчиваются, а затем могут выливаться в бытовое насилие, зависимости, криминальные эпизоды.
Для здоровой общественной атмосферы необходимо, чтобы тема возвращения участников СВО обсуждалась не только в рамках патриотических лозунгов или политических споров, но и в прагматичном, человеческом ключе. Как помочь людям, которые прошли через боевой опыт, найти место в мирной жизни? Какие программы переобучения и трудоустройства действительно работают, а какие существуют только на бумаге? Как организовать качественную психологическую помощь, не превращая ее в формальность?
Значимым фактором становится и образ ветерана СВО в массовой культуре — кино, сериалах, музыке, литературе. От того, будут ли эти образы односторонне героизированы или же покажут ценность человеческой жизни, сложность морального выбора, последствия травмы, во многом зависит и общественное восприятие. Если участник спецоперации в массовом сознании — только «идеальный герой» или только «источник угрозы», то реальным людям, вернувшимся с войны, будет вдвойне сложнее вписаться в сложную, противоречивую и часто циничную мирную реальность.
Наконец, важно признать: отношение общества к участникам СВО будет меняться по мере того, как меняется сама повестка и эмоциональный фон вокруг конфликта. Пока боевые действия продолжаются, общество стремится поддерживать базовую лояльность к военным, даже если внутри есть сомнения и усталость. После окончания конфликта баланс может сдвинуться: на первый план выйдут вопросы цены войны, потерь, разрушенных судеб и реальной эффективности мер поддержки. Именно тогда станет по-настоящему видно, насколько нынешние слова о благодарности и уважении готовы подкрепляться делом — терпением, включенностью, готовностью принять участников СВО не только как символ, но и как живых людей со сложным, нередко травматичным опытом.
