Промёрзшие кочки, терпкая брусника, смола свежих пней, вечер, похожий на сон, и сосны, как жёлтые свечи на лесном алтаре — в этих строках молодого Николая Заболоцкого (1921 год) природа предстаёт почти как храм, где всё пронизано божественным присутствием. Мир вокруг не просто фон, а проявление некоего высшего единства, которое поэт ощущает кожей.
Однако, если смотреть на всё творчество Заболоцкого целиком, возникает парадокс: многие читатели и исследователи воспринимают его, скорее, как убеждённого материалиста, почти атеиста. Современник поэта Николай Корнеевич Чуковский вспоминал, что в разговорах Заболоцкий твёрдо называл себя «материалистом» и «монистом» и с явной неприязнью относился к «дуализму» — любому разделению духовного и материального начала. Для него дух и материя были неразрывно слиты, а противопоставление этих сфер казалось ошибкой мышления.
Если заглянуть в позднюю лирику поэта, то картина радикально меняется по сравнению с ранним «лесным алтарём». В 1947 году Заболоцкий пишет:
Я не ищу гармонии в природе.
Разумной соразмерности начал
Ни в недрах скал, ни в ясном небосводе
Я до сих пор, увы, не различал.
Здесь уже нет ощущения изначальной божественной гармонии, нет уверенности в совершенстве мироустройства. Природа лишается статуса безусловно мудрого, разумно устроенного космоса.
Такой перелом в философском восприятии мира трудно отрывать от биографии поэта. В 1938 году Заболоцкого арестовали по обвинению в антисоветской пропаганде. Лагеря и ссылка заняли восемь лет его жизни — время, когда прежние представления о прогрессе, разуме, могуществе человека и государства неизбежно подвергались испытанию. То, как меняется интонация его стихов до ареста, в лагерный период и после возвращения, позволяет говорить о глубокой внутренней переоценке.
Чтобы не ограничиваться интуитивным впечатлением и субъективным чтением, можно попробовать подойти к этому как к задаче цифровой гуманитаристики: измерить эволюцию философских мотивов в поэзии Заболоцкого с помощью Python и простых методов компьютерного анализа текста.
Первым шагом было разделить весь корпус стихотворений поэта на хронологические блоки. Биография подсказывает естественное деление:
1) дорепрессивный период — до 1938 года;
2) лагерно-ссыльный период — 1938–1946 годы;
3) послелагерный — с возвращения до смерти поэта в 1958 году.
Задача осложнялась техническими деталями. Изначально корпус был разделён по двойным переводам строк — предполагалось, что каждое стихотворение отделено пустой строкой. Однако после применения такого подхода Python «насчитал» 6173 стихотворения. Очевидно, это не соответствует реальности: Заболоцкий не оставил столь гигантского опубликованного наследия. Стало понятно, что код фактически воспринимает каждую строку как отдельное «стихотворение», то есть 6173 — это количество строк, а не произведений.
Пришлось сменить стратегию. Вместо механического деления по пустым строкам корпус был распознан по годам, указанным в тексте как даты написания. Этот метод не даёт точного количества стихотворений в каждом году — ведь поэт мог написать несколько текстов в один и тот же год, — зато обеспечивает надёжное хронологическое разделение. В результате получилось 240 единиц — правдоподобная величина для полного корпуса известных стихов Заболоцкого с датировками.
После разметки по годам встал вопрос: как измерить именно отношение поэта к природе и её философский статус? Для этого был создан простой, но показательный ручной лексикон. В него вошли две группы слов:
- «технократические» — лексика, связанная с техникой, преобразованием, научным прогрессом, во многом выделенная из поэмы «Торжество земледелия»;
- слова, связанные с «одушевлением» природы — глаголы и образы, в которых природные явления ведут себя как живые существа, заимствованные, в частности, из стихотворения «Вечер на Оке».
Затем в корпусе искались конструкции, где природа выступает субъектом действия: «река поёт», «ветер зовёт», «лес слушает» и т.п. Такой приём позволяет отличить простые описания явлений от случаев, когда поэт наделяет природу волей, голосом, памятью. Это и есть поэтическое одушевление — перевод природного мира в область почти личностного бытия.
Параллельно была измерена «технократичность» — частота употребления слов, связанных с техникой, индустрией, рациональным преобразованием мира.
Для оценки общего эмоционального фона применялся словарь RuSentiLex — набор оценочных слов русского языка, который позволяет определить, насколько тон текстов становится более мрачным, светлым, напряжённым. В сочетании с показателями одушевления и технократичности это даёт возможность увидеть динамику отношения к миру не только на уровне идеи, но и на уровне интонации.
Результаты по трём периодам оказались следующими (значения — относительные доли в лексике периода):
Период | Одушевление | Технократичность
---|---|---
До лагеря | 0.006 | 0.193
Лагерный | 0.019 | 0.082
Послелагерный | 0.025 | 0.048
Абсолютные числа выглядят небольшими, но важна не величина, а соотношение. В дорепрессивный период технократичность почти в 32 раза выше одушевления. Иными словами, в ранней поэзии Заболоцкого природа чаще предстает материалом для деятельности человека: то, что нужно измерить, воспитать, переработать, поставить на службу разуму и хозяйству. Человек — «солдат», который «прогнал Предков» и «возвысился над природой, словно демон». Это пик научно-техногенного пафоса.
События конца 1930-х ломают эту оптику. В лагерный период технократичность заметно падает, а одушевление растёт втрое по сравнению с ранним этапом. Природа перестаёт быть «сырьём для прогресса» и становится собеседником, свидетелем, хранителем памяти. В суровых условиях лагеря и ссылки именно природный мир нередко оказывается единственным пространством внутренней свободы, где человек ещё может увидеть красоту, услышать тишину и сохранить человеческое достоинство.
После возвращения из заключения тенденция усиливается. В послелагерный период доля одушевляющей лексики достигает максимума, а технократичность падает почти вчетверо по сравнению с дорепрессивной порой. Происходит тихий, но принципиальный поворот: от поэта-естествоиспытателя к поэту-язычнику. Природа у Заболоцкого уже не просто объект исследования или метафора, а подлинная онтологическая основа. Через соприкосновение с ней человек, по ощущению поэта, входит в контакт с множеством «диковин» мира и с самим собой.
Важно отметить, что «язычество» здесь не стоит понимать в примитивном смысле веры в лесных духов. Скорее речь идёт о внутреннем ощущении священности мира, который не сводится ни к научной формуле, ни к официальной идеологии. Лес, река, небо, поле у позднего Заболоцкого — это своеобразные иконы реальности, только не писаные, а живые, меняющиеся. В них отражается не абстрактная философия, а личный опыт выживания, страдания и надежды.
Метод компьютерного анализа, разумеется, не даёт исчерпывающего ответа на вопрос о «вере» или «безбожии» поэта. Он не различает иронии, подтекстов, сложных аллюзий, не улавливает тонких звуковых рядов. Но он хорошо показывает направление движения: от уверенности в технократическом преобразовании мира — к всё более интимному, доверительному диалогу с природой.
Эта динамика особенно интересна на фоне эпохи. 1920–1930-е годы — время культа техники, индустриализации, веры в «победу над стихией». Для молодого поэта естественно говорить языком прогресса, строек, агрономии, рационального переустройства. Лагерь же выявляет изнанку этой веры: человек, оказавшийся в системе насилия, видит, насколько хрупка и обманчива технократическая мечта. И тогда он возвращается к тому, что нельзя отнять — к земле, небу, дереву, воде, которые продолжают жить, даже когда надзор, режим и идеология пытаются подчинить всё.
Послелагерный Заболоцкий — это поэт, у которого природа постепенно превращается в зеркало души. В ней он ищет не гармонию «разумной соразмерности», а честную, иногда безжалостную правду о месте человека во вселенной. Читая его стихи разных лет подряд и подкрепляя своё чтение цифровым анализом, можно увидеть, как меняется не только словарь, но и сама интонация: от командного голоса хозяйственника — к тихому голосу человека, который учится слушать мир, а не только объяснять его.
В итоге лагерный опыт не просто изменил политические или социальные взгляды Заболоцкого — он радикально перестроил его философию природы. Технократический энтузиазм отступил, освободив место вниманию к живому, к невоспроизводимому, к тому, что нельзя до конца посчитать и организовать. А природа из объекта становится для него почти священным «ты», через которое человек способен прикоснуться к подлинному бытию.
